«Искусство транслирует образ, что учёные – это такие бородатые деды, которые стоят на лестнице у шкафа с книгами. Ну конечно, это неправда».

Доктор технических наук Артём Зайцев о буднях и задачах молодого учёного.

Интервью подготовила команда проекта Veer – это беруши с регулировкой громкости для тех, кто решает сложные задачи головой. Veer помогают концентрироваться и работать продуктивно, даже если вокруг шумно.

Про боль и страдания хардварного производства читайте в нашем Телеграм-канале 

– Артём, расскажи, пожалуйста, чем ты занимаешься? Я вижу, что у тебя куча публикаций, что ты состоишь в совете молодых учёных и руководишь сектором математического моделирования и информационных технологий в своём институте?

– Вообще, я сейчас редко занимаюсь непосредственными расчётами, моя деятельность делится на две составляющие:

  1. Я генерирую идеи: ты понимаешь задачи и придумываешь, как их решить; 
  2. Проверяю результаты, которые получают мои подопечные. Ребята понимают идею, выполняют расчёты, показывают, ты, как правило, посмотрев на результат решения задачи, уже можешь сказать «правильно-неправильно» или «сработало-не сработало».

– А какие сейчас у тебя и твоей команды KPI? Ну и какие внутренние показатели успеха, на которые ты ориентируешься? Ты сейчас качаешь какое-то направление, которое тебе интересно, или, может, вы к какому-то сроку должны решить какую-то большую сложную задачу?

– У нас есть два типа задач, и это связано с тем, что наука традиционно делится на фундаментальную и прикладную. Фундаментальная – это когда открываются новые знания о природе, исследователь находит что-то новое, что есть в природе. Причём тут «новое» – это не то, чего в природе не было, просто устанавливается определённая закономерность.

Вообще изучение физики можно описать примерно так: ты наблюдаешь за игрой в шахматы, не зная правил игры, и тебе нужно, наблюдая за игрой, эти правила восстановить. Это и есть задачи в рамках фундаментальной науки: наблюдать за тем, что происходит в природе, и устанавливать новые закономерности, строить теории. 

И прикладные – я работаю в горном институте, который заточен на прикладную науку. В советском союзе было три вида институтов: фундаментальные, прикладные и отраслевые. Фундаментальные генерировали новые знания, прикладные институты смотрели, как из этого сделать полезные вещи, отраслевые институты из всех этих разработок выбирали, что можно применить на производстве.

Так вот, в девяностые во многом эта система разрушилась. Наш институт выжил, потому что он был ориентирован на горные предприятия, прежде всего Уралкалий, и помогал ему в технических вопросах.

Вот пример моих прикладных задач. Полезные ископаемые добываются от легкодоступных к труднодоступным: сначала всё, что лежит на поверхности, потом всё глубже и глубже. Горные предприятия стали работать на больших глубинах, там стало жарко и там большое давление, потому что когда над тобой километр горных пород, понятное дело, что ситуация другая. И стали появляться новые условия, в которых непонятно, как работать. Если ты используешь старые методы, то случаются аварии, либо ими вообще работать невозможно. Соответственно, сами предприятия стали искать, кто может эти задачи решать. На этом фоне у нас много исследований прикладного инженерного характера.

Мы помогаем решать проблемы горняков с использованием тех знаний, которые у нас есть.

Ты говоришь о каких-то решениях прикладных, а есть ли что-то, что сделала твоя команда или такие же команды в мире, в этой же сфере, что заставляет тебя думать «Вау! Какой Человек крутой! Как они вообще до этого додумались…»?

– Я не верю в революционные пути развития и часто шучу на тему того, что у меня ещё не было ни одного полученного результата исследования, которого бы я потом не нашёл в литературе. Часто процесс протекает так: ты столкнулся с задачей, начал её решать, анализировать, посмотрел, что написано, нашёл, что решения нет, сел, поразмыслил, решение нашёл, сделал. Потом работаешь и через пять лет находишь, что пятьдесят лет назад другой товарищ уже получил этот результат, просто не смог применить в тех условиях, для которых ты решаешь задачу.

Сгенерено действительно очень много, вопрос больше-то в том, как это всё применить. Я нечасто говорю: «Вау! Мы или кто-то открыл что-то новое!». Я считаю важным, как мы умеем находить решения под конкретные условия и реализовывать их. Вот это мне очень нравится делать.

– Да, я как раз про прикладные решения и спрашивала, что делаешь ты и твоя команда?

– У нас в Перми есть кластер специалистов из разных компаний. Задача, которую я решаю, например, –разработка шахтных кондиционеров. В России производством шахтных кондиционеров никто не занимался. Были заводы в Украине в советское время, но их опыт уже не подходит предприятиям, потому что сами предприятия изменились. Мы имеем уже другие средства, возможности машиностроения, написания программ, чтобы многое просчитать и померять. И даже если ты сейчас начинаешь делать то же самое, что делали пятьдесят лет назад, с помощью новых средств ты получаешь новый результат.

Допустим, у нас возникла проблема: под землёй стало жарко и надо было разработать кондиционер. Мы рассчитали, что это должен быть за кондиционер, описали это потом в техническом задании, затем производители оборудования это изготовили, мы поставили его в шахту, посмотрели, какой он результат даёт, что совпало, что не совпало. Что не совпало – корректировали и снова смотрели результат. 

– Если взять сутки, ты много часов работаешь?

– Смотря что понимать под работой. Я не сижу за столом постоянно. Многие интеллектуальные задачи часто решаются подсознательно. Меня один мой профессор учил, как надо задачи решать. Сформулировал исходные данные, чётко понял, что тебе нужно получить, начал пробовать решать, записал одну формулу, вторую, что-то начал делать, выводить, потом – тупик. Всё, говорит, надо на этом месте закрывать всё, идти играть в футбол, условно. Ты будешь играть в футбол, потом утром проснёшься, и решение будет в голове. И это реально так происходит. Ты занялся задачей, загружаешь исходную информацию, она у тебя переваривается, и получается результат. Оттого что ты будешь сидеть и тупить над задачей, быстрее она не решится.

Беруши Veer – регулируй уровень звука и работай эффективно

– А как ты концентрируешься, когда думаешь над такими задачами? Или проверяешь решение сложных задач за командой?

– У нас очень комфортные условия для этого. У нас кабинет, в котором сидят три заведующих сектором, тихо, спокойно, такая «лаундж-зона». Мы недавно дискутировали на тему того, как рабочее пространство переформатировать, надо ли делать оупен-спейс. Пришли к тому, что учёным лучше иметь отдельные кабинеты или на два-три человека. Оупен-спейсов не нужно, потому что будет шумно, людно, а нам нужно думать. 

– А что ты делаешь, когда попадаешь в тот самый тупик при решении задачи? Просто ждёшь? Или ты буквально в футбол пойдёшь играть?

– На самом деле, тут нет ничего такого особенного. Надо пойти позаниматься тем, что тебе нравится, сходить на тренировку. Мы, например, занимаемся корпоративным волейболом. 

– Мы ещё хотели спросить про твои факапы, которые ты запомнил на всю жизнь…

– Ну, бывает в расчётах ошибку допускаешь, а потом тебя практика наказывает. Но мы стараемся идти так, чтобы можно было быстро попробовать «заработает-не заработает». У нас есть определённые проверки и мозговые штурмы, мы вместе собираемся, прикидываем результаты, почему может не получиться. Но так, чтобы какой-то глобальный провал, не припомню. 

– То есть вы работаете итерациями, постоянно друг друга подстраховываете?

– Да, у нас не так, как у Жюль Верна в «Вверх дном», читали? Когда залежи арктического угля хотели отработать за счёт того, что построят большую пушку, выстрелят, и земля от большой отдачи немножко сместится. Там вся книга о том, как они готовились к этому, а потом выстрелили, и ничего не изменилось. Суть была в том, что, когда учёный делал расчёты, позвонил телефон, он не дописал число, а потом началась гроза, ударила молния, был сильный гром и, в общем, он его так и не дописал. И за этим потянулись все расчёты. У нас такого не бывало, конечно. 

– А мозговые штурмы академиков как-то отличаются от наших, интересно?.. Такие умы собираются вместе, может вы какой-то специальный кофе пьёте или ещё что…

– Да нет, у нас то же самое. Умы – это же определённый стереотип. Почему у нас (в научном сообществе – Прим. ред.) так всё заточено под регалии?

Вот есть у человека время и он его может потратить на разную деятельность. Просто учёные его тратят на то, чтобы разбираться в чём-то новом, исследовать, и всякие регалии дают друг другу, чтобы оценить, насколько хорошо получилось разобраться в чём-то, и возникает это громкое «кандидаты, доктора, академики». А на самом деле это человек, который в определённом направлении разбирается.

Вот вы чем занимаетесь? Если бы в маркетинге были бы степени определённые, у вас бы тоже был там какой-нибудь «кандидат маркетинга». У учёных то же самое, ничего выдающегося.

– У нас из фильмов сложилось два полярных стереотипа об учёном: или это человек, который встаёт в 6 утра, читает газету, пьёт стакан фреша, с кожаным портфелем идёт на работу, у него там всё по полочкам; или это такой безумный учёный, с кофе бежит куда-то, не выспался, у него в голове какие-то там гениальные идеи, он пришёл и среди кучи бумаг нашёл которую надо, записал туда что-то. Вот ты бы сказал, что на кого скорее похож?

– Ну, нельзя так делить, все такие, какие они есть. Часто искусство транслирует образ, что учёные – это такие там бородатые деды, которые стоят на лестнице у шкафа с книгами. Ну конечно, это неправда. Да, у нас есть институты, где работают одни деды, но много и таких, где обычные молодые ребята в лаборатории, вот прямо как вы. Ходят на работу, ездят по конференциям.

Шум мешает думать? Регулируй уровень звука с берушами Veer